Швейцарские горки - Страница 55


К оглавлению

55

— Зато я не юрист, — насмешливо сообщил Немец. — И мои представления о преступлении и наказании не укладываются в рамки законности. Они — шире. Причем значительно шире.

— Ах да, господин Иноземцев, вы же русский. Из тех, кто слишком широк и кого Достоевский с удовольствием бы сузил…

— Не отвлекайтесь, Сухоцкий, — строго прервал его Ледников, как это делал сотни раз, будучи следователем.

— Ну, пожалуйста, — не стал обижаться Сухоцкий. — Все было примерно так, как вы описали, но и не так. Дьявол, как известно, кроется в деталях… Так вот. Всеволод Андреевич Абрамов был не только моим учителем, покровителем, но и, если хотите, идеалом и идолом одновременно. Образцом для подражания. Мне нравилось в нем все. В том числе и жена…

Женя выпрямилась в кресле и с недоумением уставилась на Сухоцкого. Тот печально улыбнулся ей в ответ.

— Это была изумительная женщина, волнующая… Особенно, надо признать, на фоне моей собственной супруги. Но это была не любовь, это было восхищение, которое потом переросло в тягостный неотступный вопрос: почему одному человеку все, а тебе ничего? Этот вопрос поселился во мне и стал жрать меня изнутри, меняя мое отношение к идолу. И смерть его жены ничего уже не изменила. В Америку я уехал в том числе и потому, что хотел сбросить с себя это завистливое наваждение, которое разрушало меня… В России я был обречен быть всегда у него на подхвате, а в Америке у меня появлялись шансы.

Сухоцкий помолчал.

— И я был прав. Бизнесмен из меня вьттттел покруче… Всеволод Андреевич был слишком самонадеян, порывист и обременен чудовищными обязательствами перед страной, «Импульсом» и тамошними гениями, которые привыкли жить за пазухой у государства и удовлетворять за его счет свое научное любопытство. Да, и тут возникло новое обстоятельство. Евгения Всеволодовна… Как-то раз с ней произошло обыкновенное чудо — гадкий неловкий утенок обратился в царевну-лебедь, очень похожую на мать… Я тогда увидел ее, она как раз кончала школу, и был просто поражен. Причем в самое сердце. Поражен еще и потому, что понимал — она для меня недостижима. Не только из-за разницы в возрасте. Между нами стоял ее отец — Всеволод Андреевич Абрамов, к тому времени уже министр. Он никогда не позволил бы мне даже приблизиться к ней. Он — крупный государственный деятель, она царевна, а я какой-то сомнительный американский делец с неопрятной, ворчливой и толстой женой, у которой вдруг стали густеть усы, и она стараясь привести себя в порядок, стала пить какую-то гадость…

— Вы хотите сказать, что к смерти ее не причастны, а она ушла из жизни по собственной глупости?

— Вы же все знаете… Поэтому какая разница как она ушла из жизни. Главное то, что было потом… А потом… потом все было именно так или почти так, как вы описали…

— И все же… Кто с вами работал?

— Он представился мистером Доусоном… Благодаря ему, меня освободили из-под стражи, а потом и дела наших фирм пошли в гору. С нами заключали контракты, о которых раньше нельзя было и мечтать…

— Но это было еще до того, как Абрамов стал министром?

— Да.

— А ваш арест за махинации с деньгами, которые выделило американское государство? И суд потом?

— Для меня самого это был удар грома.

— Абрамов уже был министром?

— Был. Разумеется, он передал свои акции в управление своей второй жене, но…

— Но это был удар и по нему?

Сухоцкий кивнул:

— В значительной степени.

— Когда вы поняли, что контракты, которые вам предоставили, ваш арест, суд, освобождение — это все звенья одной операции, целью которой был Всеволод Андреевич Абрамов?

— В какой-то момент…

— И что вы решили делать? Сдавать своего учителя и покровителя дальше?

— Я решил жить. И увидеть, что будет дальше. К тому же Женя… Мои чувства к ней превратились уже в какое-то наваждение, каждая встреча оборачивалась мучительным восторгом…

Ледников бросил быстрый взгляд на Женю. Она слушала, прикрыв глаза.

— Видите ли, я видел, что Всеволод Андреевич стал целью каких-то серьезных игр, которые затеял Доусон. Я мог отказаться в них участвовать, но тогда меня просто уничтожили бы, а операция «министр Абрамов» все равно продолжалась бы. Участвуя же в ней, я мог все-таки чем-то помочь и ему, и Жене. Это был очень серьезный довод. Для меня.

— То есть, заманивая Абрамова в Берн, шантажируя его дочь, натравливая на нее ка-ких-то бандитов, вы на самом деле помогали им?

— Так получается. А что касается бандитов, то это была не моя идея. Я считал, что достаточно ареста счетов Жени, но Доусон приказал Грюнвальд усилить нажим. Я этого даже не знал…

— А про Разумовскую вы тоже ничего не знали?

— Я только сообщил Доусону, что из-за нее приезд Всеволода Андреевича может быть отложен. Он пришел в ярость. Но дело было не только в этом. Они что-то про нее узнали.

— Что именно?

— Во-первых, что она ведет какую-то сложную игру. А во-вторых, она раздобыла информацию про дела семейства Винеров, которых курировали Грюнвальд и Доусон. Им это грозило большими неприятностями.

Сухоцкий задумчиво покачал головой.

— Я думаю, они решили, что госпожу Разумовскую надо остановить. Могу честно сказать — со мной они не советовались на сей счет.

— И кому они поручили остановить ее?

— У них тут была для выполнения подобных дел группа албанских бандитов, от которых при случае всегда можно было избавиться. Там еще был какой-то русский. Но они, по-моему, все теперь на том свете. И та женщина, которая была за рулем грузовика. Насколько я осведомлен, с ней расправился кто-то из ваших…

55